Если вы думаете, что книжный рынок в России умер тихо, где-то в подсобке между уценёнными Донцовыми и календарями с котиками, приезжайте второго сентября в Гостиный Двор. Тут покойника не хоронят. Его обряжают в новое, ставят к прилавку и учат улыбаться.
Ильинка, четыре. Открытие второго сентября, ровно в десять. Пять дней, до девяти вечера, и только шестого лавка закрывается на час раньше: к воскресенью выдыхаются даже зазывалы. Триста издательств, пятьсот мероприятий и тринадцать площадок. Тысяча двести за все дни, четыреста за одиночный забег.
Гостиный Двор при царях был торговым рядом и теперь вернулся домой. Полы те же, эхо то же, вывеска только сменилась на книжную, а под вывеской лежат мясо, лёд и опилки.
Открывается всё это великолепие в тот самый сезон, когда страна недосчиталась двадцати одного миллиона семисот тысяч экземпляров. Не рублей. Книг. Двадцать один миллион семьсот тысяч штук ушли из русского книгоиздания за полгода, испарились без следа и легли под плинтус. И по этому поводу решено закатить пятидневный банкет с оркестром, лентой и почётным гостем.
Пять дней тут будут учить, как книгу продать. Кому, за сколько, в каком виде, на сколько серий распилить, чтоб выходило сытнее. Зачем её читать, не скажут ни разу. Ни в регламенте с таймингом, ни в повестке этого пункта нет.
Две восемьсот двадцать на брата
Цифры. Без них дальше не смешно.
Совокупный тираж за полугодие составил сто пятьдесят миллионов восемьсот тысяч против ста семидесяти двух с половиной. Минус двенадцать и шесть. Средний тираж одной книги теперь две тысячи восемьсот двадцать экземпляров. Минус тринадцать и три.
Две восемьсот двадцать. Всё, что осталось от великой русской литературы, влезает в один подъезд и половину соседнего. Причём соседний ещё надо уговорить.
Названий при этом выпустили больше. Пятьдесят три тысячи пятьсот восемь штук, плюс процент. Уловили? Книг меньше, книжек больше. Отрасль научилась размножаться почкованием: обложка и ISBN на месте, презентация назначена, автор в свитере сидит на табурете и говорит про оптику и метамодерн, зал кивает, фотограф щёлкает и официант несёт морс. Всё есть. Читателя нет. Но кто его тут ждал, читателя, у него и билета-то нет.
Двадцать пять тысяч изданий из пятидесяти трёх вышли тиражом до пятисот. Половина русского книгоиздания сегодня состоит из книг, покупателей которых можно обзвонить лично, поимённо, за один вечер и с перекуром.
И вот тут начинается настоящий цирк. Потому что при таких цифрах никто не рыдает и не берётся за голову. Отрасль арендует Гостиный Двор, вешает баннеры, зовёт модераторов, печатает бейджи и садится обсуждать синергию.
За первый квартал минус двадцать шесть. Худшее падение за шесть лет. Ковид, для сравнения, стоил отрасли девятнадцати. То есть книжному рынку сейчас хуже, чем в мор, когда вся страна сидела взаперти и по всем законам жанра должна была читать запоем. Не читала. Смотрела.
Розница офлайн просела на девятнадцать процентов: покупатель ушёл на маркетплейс, где книга лежит между чехлом для телефона и кормом для кошек, и, будем честны, выбирает он не книгу.
И контрольный. Пятёрка самых издаваемых прозаиков: Анна Джейн, Достоевский, Кинг, Мураками и Толстой. Двое в земле полтора века. Одна умерла в тридцать четыре. Двое живых не наши. Живого русского прозаика в списке нет. Вообще. Пусто, как в буфете после банкета.
«Исходный код», он же обвалка
Гвоздём деловой программы стало питчинг-шоу «Исходный код». Название придумывали, судя по всему, ночью и с закрытыми глазами, но попали.
Издатели выходят на сцену и представляют романы продюсерам кино и сериалов, анимационным студиям и стриминговым платформам. Официальная формулировка: проекты, «потенциально способные стать основой новых экранных произведений».
Основой. Не книгой. Основой. Как щебень под трассой.
Дальше идёт обвалка. Книгу заводят в ряд целой, за загривок, обратно она выходит по кускам, аккуратно разложенным по лоткам. Экранизация сюда. Аудиоверсия туда. Буктрейлер вон в тот таз. Игровая адаптация на весы. Комикс в фарш. Нейросеть ходит внизу и подъедает с пола то, до чего не дотянулись остальные, как вокзальный голубь.
Продюсер идёт вдоль прилавка. Щупает корешок, взвешивает на ладони. Разминает пальцами вторую сюжетную линию, как курице бедро. Восемь серий или шесть? На восемь не хватает, а на шесть в самый раз, если выкинуть отца, добавить сестру и чтоб в конце поцеловались.
Тут же, не отходя от прилавка, идёт оценка сырья. Заходит ли на молодую аудиторию. Сколько локаций. И главное: можно ли выкинуть половину так, чтоб никто не заметил. Если можно, роман хороший. Если нельзя, значит сложный, а сложный на языке этих людей означает «несите обратно».
Механика отдельно хороша. У издателя считаные минуты, и за них нужно объяснить, почему роман ляжет на стриминг. Не почему хороший. Почему ляжет. Разница примерно как между «красивая девушка» и «пройдёт в дверь».
А в зале сидят люди с блокнотами, у которых в голове не текст, а бюджет, слоты в сетке и вопрос, кто это будет играть.
Автор сидит в третьем ряду и хлопает. Ну конечно хлопает. Ему объяснили, что это точка роста. После слова «точка роста» в приличном обществе не возражают, там сразу наливают.
А теперь вдумайтесь, что стало успехом. Не тираж и не премия. Не то, что тебя ночью читают под одеялом с фонариком. Успехом теперь считается вот что. Пришёл человек с папкой, посмотрел на пятнадцать лет твоей жизни и сказал: годится, берём, пилим. И вот это, дамы и господа, при полном зале, под аплодисменты, называется развитием отрасли. Развитием! Не тем, за что раньше били канделябром и выводили под руки. Развитием.
Нейросеть подъедает с пола
Номер второй. Искусственный интеллект.
Заявлен главной темой. Под него отведена площадка с названием «Будущее книги». Оптимисты, ничего не скажешь. Пять дней взрослые люди с высшим образованием будут выяснять, где кончается литература и начинается генерация. Пять дней. С кофе-брейками и раздаточными материалами.
Ребята. Ответ у вас в отчёте Книжной палаты, на первой странице, крупным шрифтом. Где кончается литература, прекрасно видно по тиражу. И для этого не нужны ни модератор с микрофоном, ни бутылка воды на столике.
Номер третий. Молодёжная программа. Ассортимент выложен на прилавок весь и сразу: фэнтези, романтика, азиатские сеттинги, подростковая проза, самиздат, комиксы и истории о сложных неоднозначных героях. Список составлял не редактор, а товаровед по остаткам склада.
И тут появляется жемчужина в короне. «Блок. Имя твое, пять букв». Шестой том серии «Поэты Серебряного века в комиксах».
Шестой, Карл.
Значит, пять предыдущих кто-то купил. Значит, ходят где-то по земле люди, прошедшие Ахматову в картинках и осилившие Мандельштама в облачках с репликами, и теперь они стоят в очереди за Блоком. Александр Александрович, вы дожили. Двенадцать в снежной мгле, впереди Иисус Христос в белом венчике из роз, и всё это в четырёх кадрах, крупный план, ракурс снизу, «БАБАХ!» на четверть полосы.
Рядом презентуют хоррор «Заброшенный лагерь». Чтоб вы понимали, чем сегодня пугают подростка, того самого, у которого в телефоне такое, что Стивен Кинг стоит на морозе и нервно курит.
И подаётся это всё с абсолютно каменным лицом. Не как балаган и не как заманиловка, а как направление, востребованное читателем. Читателем, ага. Тем самым, которого в отчётах не видели третий год.
Отрасль стоит по колено в собственном нераспроданном и обсуждает, не заменит ли её машина. Дорогие мои, машина вас не заменит и не собиралась. Машина хотя бы дочитывает до конца.
Восточный ряд с иероглифами
Восточный ряд. Почётный гость, Китайская Народная Республика.
Стенд «Читаем Китай». Пятьсот квадратных метров, две тысячи наименований и пять тысяч экземпляров.
Ещё раз, медленно, для тех, кто в морсе. Пять тысяч экземпляров на одном стенде. Средний русский тираж две восемьсот двадцать. Китайцы привезли в Гостиный Двор два наших средних тиража. В качестве оформления. Как гирлянду.
Пятьсот квадратов больше, чем у двух третей российских участников вместе взятых. Китай приехал не разговоры разговаривать. Китай приехал показать, как выглядит книжное дело страны, где с читателем всё в порядке: книги лежат стеной, ровными рядами, бумага пахнет свежим клеем, и ни одному человеку у этой стены не приходит в голову словосочетание «печать по требованию».
В делегации человек десять: прозаик Лю Чжэньюнь, поэты Си Чуань и Чжао Лихун, фантасты Ци Юэ и Тяньжуй Шофу, переводчик Лю Вэньфэй. Приехали, привезли и будут пять дней подряд говорить о переводе, о детском чтении, о жанровой прозе и о том, как две литературы могут друг друга читать. Хорошая тема. Особенно вторая половина.
С китайской стороны на пресс-конференции выступала Цянь Шужэнь. Инспектор второго ранга управления импорта и экспорта Государственного управления по делам печати и публикаций.
Инспектор. Второго ранга. Управления импорта и экспорта. Государственного управления по делам печати и публикаций. Человек с такой должностью не ходит, а вплывает, и перед ним расступается воздух.
Помимо Китая приехали ещё десять гостей: Беларусь, Индия, Иран, Катар, Эмираты (Абу-Даби и Шарджа отдельными строками, чтоб никому не обидно), Оман, Саудовская Аравия, Турция и Корейская Народно-Демократическая Республика.
Да-да. КНДР. Держава, чей книжный рынок славится на весь мир богатством ассортимента, разнообразием авторских позиций и остротой полемики. Приехали. Стоят. Разворот на Восток закручен до последней гайки.
Наши в ответ выкатывают панель про буктрейлеры как точку роста продаж и секцию про книги и видеоигры как самый быстрорастущий сегмент. Быстрорастущий, ага. Растёт всё, кроме тиражей.
Ну да. Чем ещё крыть, когда крыть нечем.
Что здесь продают целиком
Теперь тихо. Смех выключаем.
Идти на эту ярмарку стоит. Тысяча двести отбиваются в первый же день. Потому что за всем этим шапито там есть настоящее.
Леонид Юзефович привозит «Таитянку из Кронштадта», роман, вытянутый из биографии собственной двоюродной бабушки, где частная жизнь оказывается неотделима от истории века. Тридцать лет человек собирает прозу из документов, чужих писем и подлинных судеб. И делает это лучше всех, кто сегодня пишет по-русски.
Андрей Рубанов приезжает с «Морозом по жести». Евгений Водолазкин на месте. Алексей Варламов будет говорить о Пушкине и о споре Толстого с Буниным. Татьяна Черниговская расскажет о том, как устроена голова, которая всё это читает.
Вот это здесь продают целиком. Не разделывая на права, форматы и точки роста. Книгу как книгу.
Ради них и надо идти на Ильинку, мимо лотка с иероглифами и лотка с нейросетью, мимо человека с папкой, который прикидывает, сколько серий выйдет из «Таитянки».
Они соберут залы. Без буктрейлеров и питчинга, без единой панели о взаимодействии литературы с креативными индустриями. Люди придут, встанут в проходах, будут стоять полтора часа на гудящих ногах и слушать. Потому что нужен человек и нужна книга. А не формат.
Никого из них не придётся уговаривать зайти на молодую аудиторию. Никто из них не выйдет объяснять, как его роман ляжет на стриминг. Не потому что гордые, а потому что есть что сказать по существу, а на существо времени в этой программе как раз и не заложено.
Читателя не надо завоёвывать через видеоигру. Не надо догонять буктрейлером и заманивать коллаборацией, объяснять ему через нейросеть. Читателю надо дать то, ради чего вообще садятся за стол.
Всё остальное сводится к дорогому обслуживанию пустоты, где обслуживающих давно больше, чем обслуживаемых.
Вот и весь ответ на пятьсот мероприятий сразу.
И тут вылезает деталь, после которой всё встаёт на место.
Трансляции в этом году ведутся только с Главной сцены. Только с неё. Площадок тринадцать. В эфир идёт одна.
Двенадцать площадок не существуют.
Гвоздь программы, которого нет в афише
А теперь, дамы и господа, гвоздь программы. Номер, которого нет в афише.
Алексей Небоходов, «Дело об украденной скрепе». Издательство «Ридеро».
Начнём с честного. В программе её нет, в трансляции нет, на питчинге такое не питчат. Выйдите-ка к продюсеру с романом про филолога, который сидит в архиве над бумажками. Ему нужен сеттинг, романтическая линия, герой с неоднозначным прошлым, а лучше дракон. А тут филолог. С лупой. Над листком.
Тираж такой, что вслух неприлично. Список гостей на свадьбу со стороны жениха. Никаких скидок себе: всё сказанное про половину книгоиздания сказано и про эту книгу.
Теперь о том, с чего всё началось.
Автор споткнулся об один факт и больше с него не слез. Пушкин. Тексты по меркам эпохи почти комплиментарные. За границу ни ногой. Просился всю жизнь, получал отказ и умер, не увидев Европы.
И тут же Гоголь. «Ревизор» в Александринке, в зале император, на сцене чиновничью Россию раскатывают так, что за половину реплик другого отправили бы поправлять здоровье за Урал. И что получает автор? Заграницу. Денег. Пансион на дальнейшее творчество. Езжайте, Николай Васильевич, творите, ни в чём себе не отказывайте.
Одному шлагбаум за верноподданнейшее. Другому подъёмные и открытая дверь за сатиру, от которой у зала сводило скулы. Тут любой чешет затылок: с чего вдруг такая нежность?
Из этого вопроса и вырос роман. Гоголевед получает заказ к круглой дате: собрать второй том «Мёртвых душ» так, чтобы вышел правильный путь русской души. Скрепа под ключ, в срок.
А в закрытых фондах всплывают бумаги, которые кто-то положил покойнику в гроб в пятьдесят втором, вынули в девятьсот девятом и на век упрятали в архив с пометкой «принадлежность не установлена». Плюс протокол эксгумации тридцать первого года: шестнадцать подписей и пустая семнадцатая строка. С этого всё и начинается, потому что записки в гроб тому, кого схоронили с почестями, просто так не пишут.
В двухстах метрах от Главной сцены, где объясняют продюсерам, что роман есть основа экранного продукта, лежит книга ровно про это. Про то, как из живого писателя делают формат к дате. Тот же жест, разница в двух веках. Только в романе человек отказывается и платит за отказ всем, что имеет. А на сцене за это дают контракт и хлопают стоя.
И вот тут неприятное. Смеялись вы не над автором с его пятьюстами экземплярами. Пятьсот экземпляров это половина страны. Двенадцать площадок без эфира это все, кто в России пишет книги.
Пять дней тут будут объяснять, как книгу продать. Кому, за сколько, на сколько серий. И ни разу не скажут, зачем её читать.
А теперь смотрите, что вышло.
В двухстах метрах от Главной сцены, где издатели объясняют продюсерам, что роман есть основа будущего экранного продукта, лежит книга ровно про это. Про то, как из живого писателя делают формат к дате. Тот же жест, разница в двух веках. Только в романе человек отказывается и платит за отказ всем, что имеет. А на сцене за это дают контракт и хлопают стоя.
И вот тут неприятное.
Смеялись вы не над автором с его пятьюстами экземплярами. Пятьсот экземпляров составляют половину страны. Двенадцать площадок, которых нет в эфире, это все, кто в России пишет книги. Вы, дорогой читатель, только что полтора часа ржали над собственными похоронами, до сипа в горле, и даже не заметили, кто в гробу.
Пять дней тут будут объяснять, как книгу продать. Кому, за сколько, в каком виде, на сколько серий. И ни разу не скажут, зачем её читать.
