Вы закрыли «Трёх мушкетёров» лет в четырнадцать и с тех пор твёрдо знаете, кто их написал. Кудрявый весёлый толстяк с фамилией во всю обложку. Дюма. Александр. Отец. Человек-праздник и человек-фонтан, навалявший в одиночку четыреста томов, пока вы корпели над сочинением на две страницы и не могли его осилить.
Так вот. Отставьте чашку и сядьте поудобнее, потому что сейчас будет неприятно.
Тридцать лет главная суперзвезда Франции выходила на поклон, ловила цветы, раздавала автографы и обмахивалась восторгами публики, а голос в это время шёл из-за кулис. Там, в темноте, сидел скромный человек в очках и делал звук. Звали его Огюст Маке. Вместе с Дюма он написал восемнадцать романов. «Три мушкетёра». «Двадцать лет спустя». «Виконт де Бражелон». «Граф Монте-Кристо». «Королева Марго». «Графиня де Монсоро». «Сорок пять». «Чёрный тюльпан».
Найдите его фамилию хоть на одной обложке. Не найдёте: её там нет и никогда не было, даже мелким шрифтом на титульном листе.
Потому что у этой истории вместо тайны стоит бухгалтерия, и она страшнее любого проклятия: подпись «Дюма» стоила три франка за строчку, а подпись «Дюма и Маке» шла по тридцать су. Всё. Вот вам и загадка рукописи. Ни призраков, ни масонов с их шифрами. Обыкновенный прайс-лист.
Учитель истории, которого не взяли в театр
Начиналось всё так же, как складывается карьера любого бэк-вокалиста: с оглушительного провала на сольнике.
Огюст Маке, тысяча восемьсот тринадцатого года рождения, парижанин, старший из восьми детей фабриканта. Учился в лицее Карла Великого, в одном классе с Теофилем Готье и Жераром де Нервалем, то есть с людьми, которые попадут во все учебники, пока он будет попадать исключительно в чужие черновики. Лицей окончил, оглядел горизонт и вернулся туда же преподавать. Историю. Подросткам. Каждый, кто хоть раз объяснял тридцати оболтусам, чем Валуа отличаются от Бурбонов, понимает: бежать оттуда Маке был готов любой ценой.
Маке написал пьесу. «Карнавальный вечер». Отнёс в театр. Театр вернул её обратно вместе с автором, вежливо, но с той самой интонацией, с какой охрана выводит мужчину, попросившего спеть на чужом юбилее.
И тут вмешался Нерваль. Друг детства, поэт и красавец, а по совместительству сотрудник той же самой фирмы, только он об этом скромно помалкивал. Нерваль забрал рукопись, подхватил Маке под локоть и отвёл к главному продюсеру Франции.
Дюма прочитал, переписал своей рукой и поставил на сцену. Пьеса пошла, зал хлопал, и критика урчала от удовольствия.
Вот только на афише стояло почему-то не «Маке». Ничего похожего на эту фамилию там не значилось вовсе.
Оцените красоту номера. Учитель истории, не сумевший протолкнуть на сцену одну-единственную пьесу под собственным именем, немедленно начал производить под чужой фамилией шедевры вагонами. Ему, оказывается, не хватало сущей мелочи. Правильной вывески.
Три франка за строчку, тридцать су за совесть
Теперь про деньги, потому что без них тут не понять ровным счётом ничего. Всякий раз, когда вам рассказывают про тайну, ищите смету.
Смета обычно и есть тайна. Издатель раскуривал сигару и раскладывал арифметику. Одна фамилия на обложке идёт по три франка за строку. Две фамилии по тридцать су. В шесть раз дешевле. Потому что читатель, дорогой Александр, покупает не текст. Ему нужна афиша. Он идёт на имя, как ходят на артиста, а не на клавишника. Поставите вторую фамилию, и зал решит, что подсунули дубль, разогрев и второй состав, а тираж ляжет замертво.
Дюма, вопреки легенде о жадном барине, несколько раз честно просил издателей поставить фамилию Маке рядом со своей. Не из благородства даже: от усталости. И каждый раз ему объясняли, как маленькому.
И знаете, что тут самое унизительное? Издатель был прав. Прав он и сегодня. Допишите на обложку модного романа вторую, никому не известную фамилию, и полюбуйтесь, как продажи уползают в подвал.
При этом никакого преступления века не происходило. Цеховая работа была нормой эпохи. Огюст Лепуатвен д'Эгревиль держал целую бригаду и нанимал в неё, между прочим, молодого Бальзака, да-да, того самого будущего гения, а тогда просто парня на подхвате. У самого Дюма в штате перебывали, кроме Маке, и Нерваль, и Поль Мёрис, и Гаспар де Шервиль, и ещё гроздь литераторов, чьи имена сегодня знают только диссертанты да их научные руководители.
Дюма фабрику не изобретал, он её просто возглавил лучше всех. И это его настоящий талант, о котором стыдливо помалкивают: он был не только пером, но и директором цирка. И цирк работал круглый год, без единого выходного и обеда, без малейших угрызений совести.
Гастрольный чёс на четыре тысячи персонажей
Мощность этого предприятия лучше произносить вслух, сидя и по возможности держась за что-нибудь устойчивое: от здешних цифр слегка ведёт даже бывалых счетоводов.
С тысяча восемьсот сорок четвёртого по сорок восьмой, за четыре года, Дюма и Маке выпустили двадцать романов. Двадцать. И не рассказиков с заметками, а романов, каждый из которых сегодня растянули бы на восемь сезонов сериала и ещё приквел бы сняли.
Дюмаведы, люди основательные и слегка не в себе, взяли и провели перепись населения этих книг. Держитесь. Четыре тысячи пятьдесят шесть главных героев. Восемь тысяч восемьсот семьдесят два второстепенных. И двадцать четыре тысячи триста тридцать девять статистов.
Вдумайтесь. Двадцать четыре тысячи человек, существующих на свете исключительно ради того, чтобы один раз подать плащ, крикнуть «стой!» и умереть от шпаги на третьей строчке. Это уже не литература, а массовка на стадионе: шествие, в котором каждый второй мушкетёр даже не догадывается, что у него нет ни фамилии, ни судьбы и что реплики ему тоже не выдали.
Сам Дюма к сорок восьмому году свёл личную бухгалтерию и гордо объявил: двадцать лет по десять часов в день, семьдесят три тысячи рабочих часов, четыреста томов прозы и тридцать пять драм.
Семьдесят три тысячи часов. Это восемь лет непрерывного письма без сна и отдыха, без единой попытки завести личную жизнь, которой у Дюма было столько, что на неё требовался особый секретарь и отдельная строка в бюджете.
А теперь номер, ради которого всё и рассказывалось. В сорок седьмом году на очередном процессе Дюма объяснил суду, что каторжный труд довёл его до нервного истощения и подорвал здоровье.
Человек, за которого пишут, пожаловался на переутомление. И, что характерно, ему поверили. Более того, ему сочувствовали. Всей Францией.
Обиженный на кастинге
И вот в этот отлаженный номер вламывается разоблачитель.
Эжен де Мирекур. Красивое имя, аристократическая приставка, взгляд горящий и осанка мученика. На самом деле Жан-Батист Жако, недоучившийся семинарист, сбежавший от рясы в литературу.
Прежде чем вы начнёте им восхищаться, одна деталь. Маленькая такая, в одну строчку, после которой весь его героизм складывается, как пляжный стул.
Мирекур сам просился на фабрику. Ходил. Стучался. Предлагал себя в штат. Хотел писать за Дюма. Мечтал об этом вслух, при свидетелях.
Его не взяли.
Отказали. Не подошёл по тембру. Спасибо, мы вам позвоним, оставьте адрес.
После чего наш борец за правду немедленно сел писать письмо Эмилю Жирардену, издателю La Presse, и пламенно потребовал прекратить наконец печатать «торгаша Дюма», а внимание обратить уже на истинные таланты. Кто именно этим талантом является, письмо деликатно не уточняло, но подпись внизу, кажется, всё объясняла.
Жирарден тоже не взял. Второй отказ за сезон. Другой бы на его месте пошёл работать, выпил бы, женился и завёл собаку. Но у нашего героя было призвание, и оно требовало мести немедленно.
И тогда, в феврале тысяча восемьсот сорок пятого, Франция получила памфлет «Фабрика романов. Торговый дом Александр Дюма и Ко».
Там было всё, и правда в том числе. Включая совершенно гениальный трюк: Маке будто бы нарочно вставил в текст фразу в пять строк, где слово «что» повторялось шестнадцать раз кряду, так не написал бы даже школьник, вымогающий у сочинения объём.
Фраза вышла в газете Le Siècle нетронутой, без единой правки карандашом. Дюма её не заметил и не вычеркнул. Судя по всему, попросту не читал.
Но рядом с правдой в том же памфлете лежало кое-что похуже. Мирекур писал про наёмных литераторов, которые вкалывают «как негры под свист плётки мулата». Адресатом остроты был внук чернокожей рабыни с Гаити.
Вот вам разоблачитель во весь рост. В одной руке правда, в другой плевок в чужую кровь. Жанр известный: обиженный на кастинге приходит мстить и по дороге теряет лицо, штаны и всякое право на сочувствие.
Расписка счастливого человека
Пятнадцатого марта сорок пятого суд поставил точку. Дюма выиграл дело о клевете. Мирекур получил штраф, публичные извинения и пятнадцать суток тюрьмы за то, что вслух произнёс вещь, известную в Париже любой редакционной уборщице.
Отсидел, кстати, честно. Пятнадцать суток на казённой койке за фразу, которую повторяли между чаем и вёрсткой.
Но занятно даже не это. Интересно то, что случилось сразу после приговора; и вот тут, дорогие мои, начинается настоящий цирк.
Дюма попросил у Маке письмо. Бумажку. Так, на всякий случай. Мало ли, вдруг ещё кто-нибудь захочет докопаться до того, кто именно тут пишет, а у нас справочка.
И Маке написал. Не через силу и не сквозь зубы, не после долгих уговоров и слёзных писем.
Никто не выкручивал ему руки и не держал его семью в подвале. Взрослый мужчина сел за стол, обмакнул перо и сообщил, что совершенно счастлив, никаких претензий не имеет и от всех прав на совместно написанные произведения отказывается, а отдельным пунктом просит, чтобы его собственные потомки никогда не смели тревожить Дюма исками.
Перечитайте. Маке отписал восемнадцать романов и заранее заткнул рот собственным внукам. По доброй воле. В самом бодром расположении духа.
А дальше пошёл чистый фарс. Издатель Рекуле, у которого Дюма изредка печатался, распустил слушок, что «Мушкетёров»-то на самом деле написал Маке. Бодри, купивший книжные права, немедленно потащил его в суд за порчу товара. И чтобы всё это разрулить, Дюма пришлось выдать официальную бумагу: да, Маке соавтор, подтверждаю, подпись, число.
Итог сезона. В одном суде правду называют клеветой и сажают за неё на пятнадцать суток. В соседнем ту же самую правду официально заверяют нотариальной бумагой. А на обложке по-прежнему одна фамилия, набранная тем же кеглем. Аплодисменты не нужны, все свои.
Тридцать строк на пятьсот
Дальше тринадцать лет тишины. Фабрика гудит, деньги идут, Маке богатеет и молчит.
А потом происходит то, чего не понял ни один суд.
Двадцать первого января тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года в гражданском суде департамента Сена начинаются слушания. Маке требует признать его соавтором восемнадцати романов и выплатить причитающееся.
Париж потирает руки. Газеты тоже, и заранее готовят заголовки. Публика решила, что дело, разумеется, в деньгах: жадный подручный дорвался до кассы великого человека.
Все ошиблись.
Деньги у Маке были. Гонорары он получал огромные и исправно, жил в достатке, ни в чём себе не отказывал. В суд он явился не за франками. Ему нужны были буквы. Семь букв собственной фамилии на титульном листе. Он так и написал: моё имя на обложках, подписанных Дюма, не опорочило бы его и стало бы красивым жестом после стольких лет успеха, для которого мы соединили наши труды.
Двадцать лет он отработал за занавесом и один-единственный раз в жизни попросился к микрофону. На секунду. Только чтобы зал увидел, кто тут всё это время пел.
В его пользу выступил Матарель де Фьенн, бывший главный редактор «Сьекля». Редактор вспомнил случай, когда часть рукописи «Виконта де Бражелона» потерялась, и Маке восстановил её по памяти. Расхождение с текстом Дюма составило тридцать строк на пятьсот.
Тридцать на пятьсот. Девяносто четыре процента совпадения. Такое бывает либо при телепатии, либо когда автор восстанавливает собственный текст.
Суду было всё равно. На эти девяносто четыре процента там посмотрели примерно так, как смотрит вахтёр на человека без пропуска.
Маке проиграл. Проиграл ещё раз. И ещё. Три процесса кряду, три поражения подряд. Доказательств недостаточно, гражданин, свободны, следующий.
Друзья пытались мирить бывших соавторов, секретарь Дюма Ноэль Парфе бегал между ними и уговаривал обоих. Впустую. В шестидесятом году Дюма пишет сыну из Неаполя: Маке для меня человек, с которым я больше не желаю иметь ничего общего.
Двадцать лет. Восемнадцать романов. Тысячи страниц в четыре руки. Мушкетёры, подземелья, дуэли и вечная дружба до последнего вздоха. А в финале сухая строчка в частном письме, произнесённая тем тоном, каким увольняют завхоза.
Два замка и одна фамилия
А теперь смотрите, чем всё это кончилось. И не смейтесь, здесь уже не до шуток.
Дюма умер в семидесятом году. Разорившимся. Дотла. Чудовищные состояния ушли на замок, который он назвал «Монте-Кристо», на собственный театр и на женщин, на друзей, попрошаек и случайных гостей за столом. Фамилия принесла ему миллионы, она же их и сожрала. Величайший коммерческий автор столетия умер должником, и всё его имущество составляло одно имя на переплётах.
Маке пережил его на восемнадцать лет.
Старинный замок Сент-Мем он купил на свои и любил повторять, что выиграл его собственным пером. Двенадцать лет возглавлял Общество драматических авторов и композиторов, то есть буквально стал главным человеком Франции по авторским правам, вдумайтесь в эту шутку судьбы. Получил офицерский крест Ордена Почётного легиона.
Умер он восьмого января восемьдесят восьмого года в своём замке, оставив наследникам огромное состояние. Похоронили его на Пер-Лашез. В Париже есть улица Огюста Маке.
У него было всё. Замок, орден, должность, деньги, улица с его фамилией, могила среди великих, наследники в полном шоколаде и почтительные некрологи во всех газетах.
Не было ровно одного. Обложки. Той самой несчастной обложки.
В две тысячи десятом французы наконец сняли о нём фильм. Депардьё играет Дюма, Бенуа Пульворд играет Маке. Картина называется «Другой Дюма».
Даже в кино про самого себя Маке проходит по разряду «другой». По остаточному признаку, без имени. Как второй с краю в общем плане, которого в титрах обозначают через дефис.
Гонорар делится. Слава остаётся неделимой, вся целиком, до последней крошки. И сегодня где-то мальчик снимает с полки толстый том, читает на корешке одну фамилию, и она правильная. Потому что на корешок помещается ровно одна вывеска, и выбирает её не типография.
А тот, кто делал звук, так и остался за занавесом. Сто пятьдесят лет подряд, в очках и с рукописью под мышкой, у самого края кулисы.
