Набоков раскинул напёрсточный лоток ещё в 1962-м, и до сих пор дурит всех, кто подходит ближе. Шарика как не было, так и нет
Три стаканчика на раскладном столике, шарик пляшет между донышками быстрее, чем моргает глаз, а вокруг уже сгрудилась толпа зевак с раскрытыми ртами и пустыми карманами: это не привокзальная площадь, дорогие мои, это литература двадцатого века в её высшей, самой бесстыжей форме. И на этот раз «жулика» звали Владимир Набоков, а его лоток назывался «Бледный огонь», роман, выпущенный в свет в 1962 году и с тех пор не отпустивший из своих цепких пальцев ни одного простофилю, рискнувшего подойти ближе да заглянуть под донышко.
Уже само название, чистой воды заявка на кражу, оформленная с наглостью потомственного форточника. Взято из шекспировского «Тимона Афинского», где луна объявлена наглой воровкой, тайком таскающей бледный огонь у солнца. То есть автор ещё на обложке, не краснея, признаётся: да, ворую, да, чужой свет выдаю за свой, а вы попробуйте докажите. И ведь не докажете.
Устройство аферы простое, как три напёрстка на клеёнке. Под одним лежит поэма в девятьсот девяносто девять строк, якобы сочинённая мёртвым поэтом за двадцать дней до собственной смерти. Под другим прячется комментарий к ней, якобы составленный живым, но, кажется, начисто свихнувшимся соседом, возомнившим себя королём страны, которой не существует. Под третьим только тишина, и там, судя по всему, и прячется шарик. Обещаю сразу: к финалу вы, как и полвека профессуры до вас, так и не найдёте, под каким он стаканом. Но удовольствие от разводки получите такое, что о пропаже пожалеете в самую последнюю очередь.
Труп, который сам себе стаканчик
Знакомьтесь: Джон Шейд, вымышленный поэт и вполне себе реальный по меркам романа университетский преподаватель в захолустном городке Нью-Уай, человек, чья главная беда проста: он взялся писать честную поэму как раз в тот момент, когда судьба уже выписала ему билет в один конец, да ещё без права на обмен. Двадцать дней подряд, сидя у себя дома, он сочиняет автобиографическую поэму под тем же названием, что и весь роман, «Бледный огонь», и делает это ритмом считалки: строчка длинная, строчка длинная, и рифмуются они парами, одна к одной, как дети на физкультуре рассчитываются на первый-второй. Просто, понятно, ложится на ухо, и от этого только страшнее то, что происходит дальше.
А дальше: обрыв. Девятьсот девяносто девятая строка дописана, тысячная так и не появилась. Поэма зависает на самом краю пропасти, как пьяный на подоконнике: ещё чуть-чуть, ещё одно движение, и либо строчка, либо жизнь. Не случилось ни того ни другого, обошлось без развязки. Автор умирает раньше, чем успевает поставить точку, и с этой секунды весь остальной роман кружит вокруг недостающей строки, как родственники вокруг свежей могилы, не решаясь бросить первую горсть земли: а вдруг там, внизу, ещё шевелится.
И вот тут начинается настоящий цирк. Шейда убивают на улице буквально в тот же день, когда поэма закончена, точнее оборвана, и труп ещё тёплый, кровь ещё не свернулась на асфальте, а вокруг уже подъезжают фургоны, натягивается шатёр, зазывала откашливается перед микрофоном, и продавец сахарной ваты занимает лучшее место у обочины. Балаган поспевает на пропахшее кровью место преступления раньше катафалка, и это не метафора ради красного словца, это буквально то, что случится в следующих главах: сосед покойного, некий тип со своими весьма специфическими тараканами в голове, хватает рукопись ещё горячей рукой мертвеца и объявляет, что теперь-то он знает, о чём на самом деле эта поэма. О себе, разумеется, а как же иначе. Полиция ещё не успела оцепить место, а над ним уже вьётся стервятник с докторской степенью, готовый прочитать надгробную речь, но не по покойнику, а по собственной биографии, которую он, оказывается, всю жизнь вынашивал, просто ждал подходящего гроба, чтобы наконец её на люди вынести.
Король, которого не короновали
Теперь главный номер программы. На арену выходит Чарльз Кинбот, сосед и коллега покойного Шейда по университету, человек, вызвавшийся написать к поэме скромный поясняющий комментарий, а на деле устроивший тихий, но бесстыжий захват власти прямо посреди чужого текста: примечаний у Набокова физически больше, чем самой поэмы, комментарий теснит стихи к самому краю страницы и попросту съедает их живьём, как кукушонок, вылупившийся в чужом гнезде и первым делом выпихнувший законных птенцов за борт.
А теперь о том, что у Кинбота в голове, и держитесь крепче за стаканчик. Он уверен в этом абсолютно и бесповоротно: он свергнутый король несуществующей страны Зембла, некто Карл Ксаверий, бежавший из своего игрушечного королевства инкогнито и осевший теперь в американской глуши под чужим именем, среди кукурузных полей и соседских барбекю. И вот с этой уверенностью он берёт чужую поэму, где о Земble нет ни строчки, ни намёка, и старательно, страница за страницей, вчитывает туда историю собственного бегства, примерно как если бы человек нашёл чужой дневник и на полях дописывал жирным маркером: «а вот тут явно про меня».
И тут афера делает свой решающий кульбит, ради которого стоило досидеть до этого места. В указателе к роману, том самом, что якобы составил сам Кинбот собственноручно, обнаруживается отдельная строчка: некий «Botkin, V.», американский учёный русского происхождения. А в комментарии проскальзывает лукавый намёк, что фамилия «Кинбот» оказывается ничем иным, как анаграммой фамилии «Боткин». То есть король, возможно, никакой не король вовсе, а скромный русский профессор-эмигрант, окончательно съехавший с катушек в чужой стране, и сам Набоков в интервью эту версию охотно подтверждал, подмигивая читателю поверх очков и явно наслаждаясь произведённым эффектом. Вот он, коронный трюк напёрсточника: стаканчик, который сам себя накрывает собственной же рукой, шулер, который дурит самого себя и при этом искренне, до слёз верит в собственную безупречную честность.
А смешно тут не безумие как диагноз из учебника, смешно: бытовая, домашняя проза этого безумия. Король живёт на съёмной квартире и, надо думать, исправно платит за коммуналку. Носки он стирает в раковине и развешивает на верёвке между окнами. А чужие стихи про озеро, про отца, про смерть дочери читает с горящими глазами, находя там зашифрованное послание лично себе, любимому, будто вся вселенная только тем и занята была последние тысячи лет, что готовила депеши бывшему монарху несуществующей державы, прямо через чужое, ещё не остывшее горе.
Пуля, которая заблудилась по дороге
Пока король стирает носки и читает чужие письма как свои собственные, к нему через полмира едет собственная погибель: некто Градус, наёмник, посланный новыми властями Земблы прикончить сбежавшего монарха раз и навсегда, чтобы закрыть вопрос окончательно и получить за это премию. Едет он долго, бестолково и невероятно смешно: через Европу, через Атлантику и через череду мелких аэропортовых катастроф, потерянных чемоданов и гостиничных недоразумений, идеальный киллер получился у автора ровно таким же неудачником, как и все остальные персонажи в этом балагане. И вот, доковыляв наконец до тихого городка Нью-Уай, отмахав тысячи километров ради одного точного выстрела, наш мститель нажимает на курок и стреляет вообще не в того человека.
А теперь трезвая версия, для контраста, потому что абсурд без контраста означает просто шум без смысла. По ней никакого мстителя из Земблы не было и в помине: стрелял беглый сумасшедший американец по фамилии Грей, который охотился на судью, упрятавшего его в психушку много лет назад, а Шейда пристрелил по чистой случайности, спутав его по внешнему сходству с домом, где тот квартировал. То есть даже трезвое, скучное объяснение оказывается тоже промахом, только уже не пули, а самого Грея с собственной памятью и зрением.
И вот здесь балаган выдаёт свой самый жуткий фокус за весь вечер: выстрел приходится ровно на ту секунду, когда поэма обрывается на девятьсот девяносто девятой строке. Пуля и стих летят, выходит, по одной и той же роковой дуге и глохнут одновременно, на полпути к цели, будто их пустила одна и та же невидимая рука. Даже смерть в этой лавочке промахивается мимо адресата: напёрсточник и тут подстроил так, что убийца, паля в упор, всё равно попадает не в того, в кого целился, а совершенно в другую, случайно подвернувшуюся под руку судьбу.
Призрак утопленницы диктует из-под воды
Дальше можно тушить свет заранее. У Шейда была дочь, Хейзел, не красавица, несчастливая и одинокая до звона в ушах, всю жизнь простоявшая в тени чужих успехов, и она утопилась в озере ещё до всех основных событий романа, задолго до появления и Кинбота, и убийцы Градуса. И вот на эту утопленницу главный набоковед планеты, некий Брайан Бойд, полвека вешал всё новые и новые обязанности, будто девочке собственной смерти оказалось мало, и её ещё нужно было навьючить сверхурочной посмертной работой.
Сначала Бойд решил, что призраки отца и дочери после смерти незримо вмешиваются в текст, поправляя строки невидимой рукой из потустороннего далека. Не наигрался, пошёл дальше: оказывается, это призрак Хейзел исподволь подтолкнул безумного Кинбота выдумать целую Земблу и подсунуть эту байку отцу, чтобы тот написал поэму, куда вплетено предупреждение о его же собственной скорой гибели. Этого ему тоже было мало: он объявил, что саму поэму, все девятьсот девяносто девять строк, писала вовсе не рука Шейда, а рука утопленницы, водившая пером из-под воды, из самой глубины озера. А потом, спустя ещё сколько-то лет, взял да и отказался от всей этой конструкции разом, как фокусник, махнувший рукавом над собственным же реквизитом и объявивший, что реквизита, собственно, никогда и не было. Одна волна, без пауз и без стыда, без единого «извините, ошибся»: кульбит за кульбитом, и снова кульбит, цирковой артист, которому платят не за истину, а за количество сальто на квадратный метр манежа.
Апофеоз всей этой учёной возни, растянувшейся на десятилетия: воображаемая международная конференция зембловедов, где серьёзные люди с учёными степенями и седыми висками годами всерьёз спорят, из чего сложен зембланский королевский дворец: из мармелада или из мармеладных мишек, и чья диссертация точнее описывает вкус несуществующей штукатурки на несуществующих стенах.
Призрак утопленницы в этой картине играет идеального подсадного у лотка: та самая девушка из толпы, которая на весь рынок кричит «вот он, вот здесь, я видела своими глазами!», сбивая с толку остальных зевак и уводя их взгляд подальше от настоящего шарика. А сам Бойд, постоянный клиент этого же лотка, каждый раз абсолютно уверен, что уж в этот-то раз поймал жулика за руку, и каждый раз уходит домой без штанов, зато с новой толстой монографией под мышкой и твёрдым намерением вернуться в следующий вторник.
Вдова забирает лоток, переводчик остаётся на асфальте
Занавес вроде бы должен упасть, но балаган умеет работать и без главного жулика на сцене. Переносимся из романа в реальную жизнь, а там та же клеёнка, те же три стаканчика, только теперь уже вокруг русского перевода. За дело в конце семидесятых берётся поэт-эмигрант Алексей Цветков, по договорённости с вдовой писателя Верой Набоковой садится переводить для эмигрантского издательства «Ардис» и три с лишним года выкручивает мозг набоковским фразам, где каждое слово подогнано так плотно, что для лишнего звука просто нет щели: работа адова, неблагодарная и требующая почти инженерной точности. Работа сделана, текст готов, и книга наконец выходит в 1983 году: на обложке стоит имя. Только не переводчика. Имя вдовы.
Вот вам и эпилог представления уже без хозяина лотка: сам жулик к тому моменту отошёл от дел подчистую, свернул клеёнку, ссыпал стаканчики в карман и удалился на пенсию, а зеваки, оставшиеся без присмотра, как ни в чём не бывало продолжают драку за место у опустевшего стола, деля не шарик даже, а само право стоять рядом и говорить «это моё, я это сделал». Переводчик остаётся на асфальте с содранными костяшками и обидой, которую позже сам же и озвучит в интервью, а табличка над лотком меняет владельца без единого выстрела, без суда и следствия.
И вот в этом главная соль эпизода: спор о том, кто настоящий автор текста про роман, где сам вопрос авторства является главной загадкой и главной шуткой всей книги, оказывается, разгорелся заново, уже не на страницах романа, а вокруг него, в самой обыкновенной, скучной и посюсторонней жизни. Напёрсток есть напёрсток, хоть в вымышленной Земле, хоть в самой настоящей редакции самого настоящего «Ардиса».
Шарика нет уже шестьдесят лет
Больше шестидесяти лет подряд, десятки монографий толщиной с кирпич, конференции, симпозиумы, диссертационные советы и целые кафедры, кормящиеся с одного и того же лотка десятилетиями напролёт, и ни один из этих серьёзных, при галстуках и учёных степенях, людей так и не поймал жулика за руку. Да и не мог поймать: жулик к тому моменту давно умер классиком, чистенько, тихо, с мировой славой в кармане и памятником в перспективе: Набоков скончался в 1977 году, оставив после себя не разгаданную уличную аферу, а канонизированный шедевр, тронуть который теперь можно только в белых почтительных перчатках, с придыханием и ссылкой в подстрочнике.
А тираж его стаканчиков, между тем, раскупили университеты по всему свету, оптом, вагонами и с доставкой на каждую кафедру славистики от Итаки до Оксфорда и обратно. И каждая кафедра теперь торгует с собственного лотка, выдавая новым поколениям студентов персональную, тщательно упакованную и гарантированно неверную версию того, где же всё-таки шарик: этот божится, что под левым стаканом, тот стучит кулаком по столу и клянётся, что под правым, третий вообще уверяет, что шарика отродясь не было, а был лишь блеск на клеёнке да ловкость рук.
И вот она, вся соль ремесла, ради которой стоило выстоять весь этот балаган от первой строки до последней. Лучший фокус на свете тот, после разоблачения которого фокусник уже недосягаем для вопросов: ему нельзя дозвониться и нельзя вызвать повесткой в суд, нельзя даже как следует обматерить в лицо за все причинённые бессонные ночи. Аплодисменты можно адресовать теперь только могильной плите под кленом. Шарика нет. Тишина.
