Пока живые писатели грызут клавиатуру, пьют корвалол, таскаются по литературным резиденциям, выпрашивают гранты у фондов с названиями длиннее, чем их романы, и радуются тиражу в три тысячи как ордену, мертвецы молча делают кассу. Не торгуясь. Не капризничая. Не требуя авансов, правок обложки и отдельной полки в «Читай-городе». Просто лежат себе в гробу и диктуют бестселлеры.
Один бразильский медиум с начальным образованием и должностью мелкого клерка в Министерстве сельского хозяйства за шестьдесят лет «записал» за покойников четыреста девяносто книг общим тиражом в пятьдесят миллионов экземпляров. Романы, стихи, философские трактаты, детские книжки и историю Бразилии, и всё это ему якобы надиктовали мёртвые, от безвестных духов до Виктора Гюго. Он ни разу не признал себя автором. Все гонорары отдал на благотворительность. Умер в день, когда Бразилия взяла Кубок мира, и страна не заметила, потому что праздновала футбол. А в 2012 году его назвали величайшим бразильцем всех времён. Выше Пеле. Выше всех. Человека, который не написал ни строчки сам.
И он такой не один. За последние полтора века мертвецы надиктовали библии целых религий, романы, за которые судились вдовы, сборники стихов, от которых плакали критики, и даже литературные рецензии с того света, с претензиями к Джойсу. Загробный мир оказался единственным издательством, где у автора нет дедлайна, нет творческого кризиса, нет алкоголизма и нет литературного агента, который звонит в неудобное время. Потому что у автора вообще ничего нет. Кроме доски Уиджа, покладистого медиума и читателя, который купит всё, лишь бы на обложке стояло «продиктовано с того света».
Добро пожаловать в издательство «Вечный покой». Каталог обширный. Авторы не жалуются. Возврату не подлежат.
Как профессор арифметики устроился на работу к покойникам
Всё началось с француза, у которого поехала крыша строго по расписанию. Ипполит Ривай. Парижский учитель, доктор, пять языков, тридцать лет объяснял детям, что дважды два не бывает пять. В пятьдесят один год пошёл в гости к мадам с непроизносимой фамилией, увидел, как обеденный стол скачет по паркету, будто тёща на деревенской свадьбе, и решил: это мертвецы выходят на связь. Не мыши. Не сквозняк. Не коньяк хозяйки. Мертвецы. Стучат ножкой по полу и передают приветы с того света. Профессор посмотрел на эту дискотеку мебели и повёлся, как пенсионер на звонок из «службы безопасности банка».
Дальше Ривай не стал мелочиться: накатал тысячу вопросов про загробную жизнь и пошёл с этой анкетой по медиумам, как участковый по квартирам. Десять медиумов, которые якобы друг друга в глаза не видели, дали «одинаковые ответы», и профессор торжественно объявил, что это наука. Что одинаковые ответы получаются, когда десять шарлатанов читают одну и ту же методичку; эта догадка в его пять языков не влезла. Зато влез дух по имени «Истина», который велел профессору сменить имя на «Аллан Кардек»: мол, так тебя звали, когда ты был друидом в дремучей Галлии. И учитель арифметики, который всю жизнь требовал от учеников проверять ответ столбиком, послушно переименовался по указке табуретки.
В 1857 году вышла «Книга Духов»: тысяча вопросов мертвецам и тысяча ответов, записанных живыми за хороший обед. Кардек скромно подписался «составитель»: авторы, мол, на кладбище, им гонорар без надобности. Книжка разошлась как горячий круассан в аду: двадцать пять миллионов копий только в Бразилии, три тысячи храмов по всему свету и целая религия с прихожанами, марками и расписанием служб. Сам Кардек помер в 1869-м за рабочим столом: аневризма не стала ждать шестой книги. Его закопали на Пер-Лашез с надписью: «Родиться, умереть, родиться снова». Генеральный директор издательства «Вечный покой» наконец-то ушёл к своим авторам. Лично проверить, существуют ли они.
Когда Диккенс умер, за него дописал бомж
Диккенс не дописал роман. Сел ужинать, хватил инсульт и приказал долго жить, прямо на шестой главе из двенадцати. «Тайна Эдвина Друда»: убийца не назван, жертва не найдена, читатель кинут как лох на вокзале. Вся Англия, как зритель, которому в кинотеатре вырубили свет за десять минут до финала и сказали: «Кассир помер, денег не вернём».
Проходит три года. В городке Браттлборо, штат Вермонт (дыра, где даже почтальон ходит через день), объявляется Томас Пауэр Джеймс. Бродячий наборщик. Ни школы, ни профессии, ни жены (точнее, жена есть, но газеты пишут «предполагаемая», что на языке XIX века означает «живут в грехе и нищете»). Снимал комнату у тётки, которая по вечерам крутила столы и звала мертвецов. И заразился потусторонкой, как чесоткой от дворового кота.
На Рождество 1872-го Джеймс заявляет: дух Диккенса пришёл к нему и велел дописать роман. Диккенс. К наборщику. В Вермонт. Это как если бы Толстой после смерти явился к сантехнику в Бирюлёво и попросил дописать «Анну Каренину». Книга вышла с обложкой наглее цыганского гипноза: «Духовным пером Чарльза Диккенса, через посредника». Конан Дойл похвалил, но Конан Дойл верил в фей, так что это рекомендация от соседа, который разговаривает с розеткой.
А потом Джеймс проболтался: карьеру медиума он начал с того, что подделал письмо от чужого мёртвого ребёнка. Просто для старта. Но книга уже на полках, а мёртвый Диккенс молчит. Потому что мёртвые молчат. Кроме случаев, когда рядом стоит жулик с карандашом.
Как домохозяйка с девятью классами затоптала литературную элиту Америки
Теперь моя любимая. Садитесь.
Перл Карран. Домохозяйка. Сент-Луис. Девять классов, и не потому что бросила, а потому что десятый её бросил: нервный срыв от школьной программы. Школьная программа Миссури — это, для понимания, не квантовая физика, это «прочитай абзац, перескажи, не описайся у доски». Перл не потянула. Дядя при этом держал спиритическую церковь, родня звала его «архи-шарлатан», но Перл, похоже, гены приняла всерьёз.
В 1913-м подруга притаскивает доску Уиджа. Кто не знает: деревяшка с буквами, по ней катается стаканчик, тыкается в буковки, и из этого якобы складываются послания покойников. WhatsApp (принадлежит Meta, признанной экстремистской организацией и запрещённой в РФ) для мёртвых, только без галочек доставки. Перл садится. Стаканчик тычет: «Много лун назад я жила. Пейшенс Уорт моё имя». Дескать, англичанка, пуританка, XVII век, убита индейцами. Теперь хочет писать книги. С того света. Через домохозяйку. Через стаканчик.
И тут начинается такое, от чего у нормального человека должен сработать хотя бы один предохранитель. Но нет. «Пейшенс» диктует стихи: пять штук попадают в лучшие за год. Диктует роман про Христа: шестьсот сорок четыре страницы, триста двадцать пять тысяч слов, через стаканчик, буква за буквой. New York Times хвалит. Поэт Эдгар Ли Мастерс приезжает на сеанс и выходит мокрый от восторга. Декан Вашингтонского университета кивает, как болванчик на торпеде. Нет, вы поняли? Тётка, которую выперли из десятого класса, диктует шестисотстраничный роман, а литературная элита стоит в очереди с блокнотиком. Представьте, что ваш сосед Михалыч, который путает Евангелие с инструкцией к мультиварке, шпарит «Братьев Карамазовых» через кухонное радио, а Букеровский комитет присылает ему приглашение на ужин.
Потом выяснилось: никакой Пейшенс Уорт не существовало. Ни в архивах, ни в Дорсетшире, нигде. Язык не XVII века. А «пуританка» между делом накатала роман о викторианской Англии, эпохе через двести лет после собственной смерти. Автора нет. Эпоха чужая. Язык не тот. Но книги на полках, критики в обмороке.
Кончилось как всегда: журнал сдох, муж потерял четыре тысячи и Перл умерла в нищете. Пейшенс не прислала ни цветочка. На том свете, видимо, не до благодарностей, там новый роман диктовать надо.
Как Марк Твен написал «идиотке» из гроба, а дочь подала в суд
Помните подругу Перл Карран, ту, которая притащила доску Уиджа? Так вот, она не просто притащила и ушла. Она тоже захотела покойника. Своего собственного. Покрупнее.
Эмили Грант Хатчингс, журналистка из Сент-Луиса, родом из Ганнибала, штат Миссури. Родного города Марка Твена. В 1902 году, ещё при жизни Твена, она послала ему своё письмо, и великий юморист начертал на конверте два слова: «Идиотка! Сохранить». Не «талантливо», не «перезвоню». «Идиотка». И вот эта идиотка через тринадцать лет после его смерти заявляет: дух Марка Твена является к ней через доску Уиджа и диктует роман. Буква за буквой. Два года. Триста страниц. Человек, который при жизни не доверил ей абзац, после смерти якобы доверил целую книгу. Всё равно что начальник, который уволил тебя за тупость, через десять лет позвонит с того света и попросит управлять компанией.
Роман «Jap Herron» вышел в 1917-м, с портретом Твена на титуле, наглее некуда. New York Times прочитал и написал рецензию, от которой хочется встать и аплодировать: «Если это лучшее, что Марк Твен может из-за барьера, пусть уважит эту границу». То есть газета вежливо попросила мертвеца заткнуться и не позорить себя.
Дочь Твена, Клара Клеменс, подала в суд. Логика железная: либо вы жулики, тогда прекратите; либо мой папа правда диктует, тогда гоните авторские. Хатчингс выбрала третий вариант: согласилась уничтожить тираж, но признавать себя мошенницей отказалась. Книги сожгли. Уцелевшие экземпляры сегодня стоят как подержанный автомобиль.
Сама Хатчингс дожила до 1960-го. Умерла в доме престарелых: старческое слабоумие, истощение. Кремировали. Прах не забрал никто. Он до сих пор лежит невостребованный на кладбище Вальхалла в Сент-Луисе. Марк Твен не пришёл. Видимо, даже мертвецы иногда бросают своих литературных агентов.
Мёртвый Уайльд ругает живого Джойса, и Джойс не спорит
А вот вам десерт.
1923 год, Дублин. Хестер Даудэн, дочь профессора, подруга Йейтса и Стокера, женщина из приличного общества, садится за доску Уиджа и вызывает Оскара Уайльда. Уайльд к этому моменту мёртв двадцать три года. Но это его не останавливает. Дух является и начинает, что бы вы думали, рецензировать современную литературу. С того света. Без подписки, без глаз, без библиотечного билета.
«Улисс» Джойса — «великая груда грязи». Шоу достаётся. Йейтс тоже. Мертвец двадцать три года в могиле, а апломба, как у председателя жюри Букера после третьего коньяка. При этом сам признаётся: читать на том свете не может, глаз нет. Скитается по миру «в поисках глаз, через которые мог бы видеть». Вы поняли? Человек без глаз пишет литературные рецензии. Слепой кинокритик, только мёртвый.
Вишенка: дух диктует новую пьесу. Название: «Это подделка?». Покойник сам задал вопрос и сам на него ответил.
Джойс прочитал, не обиделся, а спародировал в «Поминках по Финнегану». Видимо, решил: ругань от мертвеца — это комплимент. Не каждый день тебя рецензируют из чистилища.
Филиал издательства «Вечный покой» в Латинской Америке
А теперь Дона Роза из Бразилии, где очень много диких обезьян. И ещё больше мёртвых писателей. Потому что Бразилия — единственная страна на земле, где покойник может выпустить книгу, попасть в бестселлеры, проиграть суд за авторские права и всё равно продолжить карьеру. Из гроба. В любой другой стране это называлось бы психиатрия. В Бразилии это называется национальная литература.
Шико Шавьер. Представьте мужичка в клетчатой кепочке, с лысиной, с пенсией чиновника третьего разряда, такой дядька из очереди на почте, который стоит с квитанцией и шевелит губами. Образование: начальная школа. Работа: ставить печати. И вот этот дядька за шестьдесят лет «записал» четыреста девяносто книг, больше, чем Стивен Кинг, Дарья Донцова и весь Литинститут вместе взятые. Пятьдесят миллионов проданных копий. Романы, стихи и философия, и всё это ему якобы диктовали покойники, от безвестных духов до Виктора Гюго. Ни копейки себе не взял. Жил на пенсию. В кепочке.
Дальше цирк. Вдова поэта Умберту де Кампуса приходит в суд и говорит: мой муж пишет книги из гроба, где мои деньги? Судья смотрит на неё, как продавщица в «Пятёрочке» на просроченный купон, и выносит вердикт, достойный золотой рамки: «Мёртвые не имеют прав». Мертвец проиграл суд. Потому что мёртв. Шавьер заменил его фамилию на «Брат Икс» и продолжил строчить. Мертвецу выдали псевдоним, как агенту под прикрытием. Только агент в могиле.
Помер Шавьер в 2002-м, в тот день, когда Бразилия взяла пятый Кубок мира. Заранее попросил: хочу уйти в праздник, чтоб никто не грустил. Страна танцевала самбу и не заметила. В 2012-м его выбрали величайшим бразильцем. Выше Пеле, вы поняли? Выше Пеле. Мужик в кепочке, который не написал ни слова сам.
Но он не аномалия. Он основатель конвейера. Зибия Гаспаретто: пятьдесят восемь книг, восемнадцать миллионов; ей нашёптывал дух Луций, как школьник подсказку на контрольной. Вера Маринзек: одна книга «Фиалки на окне» — два миллиона проданных. Одна. Книга. Дивалду Франку: двести книг, семь миллионов. В Бразилии у мертвецов собственное литературное агентство, и работает оно лучше любого живого.
Вместо эпилога: «Мёртвые не имеют прав»
Знаете, что самое обидное во всей этой истории? Живой писатель — существо жалкое. Он годами ковыряет роман, пьёт, не спит, ходит к психотерапевту, выпрашивает грант у фонда с бюджетом меньше, чем у районной шашлычной, ругается с редактором, переписывает финал четырнадцать раз и продаёт три тысячи копий. Три тысячи. Если повезёт. А мертвецу достаточно медиума с деревяшкой и зала, где сидят люди, которые очень хотят верить, что за гробовой доской кто-то продолжает строчить.
И вся эта индустрия, полтора века, десятки миллионов копий, суды, храмы и экранизации, держится на одном факте, простом как кирпич: проверить авторство невозможно. Мёртвый не придёт на презентацию. Не потребует процент. Не напишет гневный пост. Не уйдёт к другому издателю. Идеальный соавтор. Единственный автор, которого не нужно кормить, уговаривать и терпеть.
Когда вдова бразильского поэта пришла в суд и спросила: «Мой муж пишет из могилы, где мои деньги?», судья ответил фразой, которую стоит повесить на стену каждого издательства мира: «Мёртвые не имеют прав».
Вот и всё. Вот вам и загробная литература. Вот вам и издательство «Вечный покой». Каталог обширный. Авторы не жалуются. Претензии не принимаются. График работы — вечность.
