24 сентября в Париже, у себя дома, в окружении близких и своих питомцев, умерла Марина Влади. Восемьдесят восемь лет, четыре мужа, около сотни ролей, приз Каннского фестиваля и «Колдунья», от которой в пятидесятые млела вся советская провинция. И ещё замок, который она повесила сама и который теперь открылся без ключа. О нём в конце: спиритический сеанс, как и приличные поминки, начинают с закуски.
Декабрь семидесятого, Тбилиси. Высоцкий и Влади только что расписались в Москве, на свадьбу денег не хватает, и Зураб Церетели везёт молодых к себе. Гуляют до шести утра, с тостами и песнями. Под конец огромный дубовый стол, уставленный посудой, с сухим треском складывается пополам, как раскладушка в пионерлагере, и всё летит на пол. Кто его задел, спорят до сих пор: Влади в книге пишет, что муж, Церетели помнит, что невеста. Хотя чья нога, уже неважно. У грузин есть примета: рухнул стол на свадьбе — жить молодым вместе недолго. Грузины переглянулись и продолжили пить, потому что кавказская вежливость сильнее любой приметы. Черепки так и остались на полу. А Церетели потом признавался, что уже тогда всё знал.
С этого стола мистика и начинается. А потом сорок шесть лет вокруг Высоцкого шёл сеанс столоверчения. Гаснет свет, скрипят стулья, цех хранителей памяти кладёт пальцы на блюдечко и вызывает дух поэта. Зовут его давать показания против вдовы. Блюдечко ползёт, буквы складываются, публика ахает, медиумы сменяют друг друга, как конферансье в провинциальном варьете. И каждый за столом свято уверен, что блюдце двигает дух, а не его собственный указательный палец.
А самое интересное всё это время лежало в сундуках.
Письмо до востребования на всю страну
Октябрь 1987 года, Париж, книжный магазин «Globe». Издательство Fayard выпускает первую книгу Марины Влади, «Vladimir ou le vol arrêté». К столу с автографами выстраивается очередь, какой не собирали и именитые французские литераторы, а сто тысяч экземпляров расходятся за считанные дни. Француз, который путает Таганку с Тагилом, читает в метро про русского поэта, чьих песен почти не слышал, и промокает глаза салфеткой. Вдове он верит на слово: другого слова у него попросту нет.
Форму подсказал друг, документалист Крис Маркер: не мемуары и не отчёт о проделанной работе, а письма ему, на «ты». Жанр во Франции обкатанный, вдова Жерара Филипа уже разговаривала с мужем через книжный переплёт. Влади пишет мёртвому, как пишут живому, который уехал на гастроли и опять забыл позвонить. Первая встреча в баре фестивального шестьдесят седьмого года описана в книге коротко: «Я знаю, что это — ты». Медиум ещё не сел за стол, а дух уже в комнате.
Первая мистическая петля — название. Свою песню осени семьдесят третьего Высоцкий «Прерванным полётом» не называл, у него ходили варианты «Не до…», «Недолюбил», «Недожил». «Прерванный полёт», le vol arrêté, появился на французской пластинке фирмы Le Chant du Monde. Книга взяла имя с конверта, а в Союз вернулась обратным переводом. Дух заговорил с парижским акцентом, и никто даже не заметил.
На этом держится вся дальнейшая драма, поэтому договоримся сразу. Перед нами открытка мёртвому мужу, отправленная через головы целой страны, а вовсе не протокол допроса и не справка из ЖЭКа о составе семьи. Открытки с расписанием теплоходов и графиком гастролей не сверяют. Эту сверять начнут позже, с лупой и с таким усердием, что обзавидуется любая таможня.
Два медиума и один дух
Советский читатель узнал о книге раньше, чем смог её прочесть. Газеты, вплоть до заводских многотиражек, трубили о выходе, выдирали куски без спроса и переставляли абзацы. Первым медиумом стала ленинградская переводчица Нина Кулакова. Уже к апрелю 1988 года она делает буквальный перевод, скромно, «для членов моей семьи и близких друзей». Очень скоро семейный перевод гуляет по стране в машинописи, как Солженицын, только про водку. Самиздат печатали под копирку, последний экземпляр выходил бледным, как привидение, но читали и его. Дух явился на сеанс раньше, чем расставили стулья.
Потом за стол садится сама Влади с подругой Юлией Абдуловой. Они готовят русскую версию, и дух в ней говорит заметно тише и вежливее. Два текста стоит положить рядом. Во французском варианте родители мужа тычут всем вырезку, где невестка стоит рядом с Брежневым, из «подобострастия». В русском — из «гордости». Одно слово, и свёкор из лакея превращается в счастливого деда. Во Франции муж запирается в ванной и выпивает флакон её туалетной воды. В Союзе благородно допивает бутылку. Клиническая смерть 1979 года во французской книге случается на «Гамлете» в Самарканде, а в русской переезжает на концерт в Бухару. Дух гастролирует по Средней Азии, как областная филармония с баяном.
Договор с «Прогрессом» подписали в марте 1988 года, и Влади вычеркнула из него пункт о любых изменениях: если пьяный наборщик Петров выронит две строчки шрифта, пропадёт смысл целой сцены. Никаких Петровых. Французская звезда сама по нескольку раз летает в Москву, за свои деньги, и следит за каждой запятой. Тираж — её подарок советским людям. Потом у «Прогресса» кончается бумага, к печати подключают типографии всей страны, и книга с ценой три рубля двадцать копеек на обложке уходит на чёрном рынке за пятьдесят, а то и за сотню.
Сеанс с разоблачением
Официально книгу представили 25 января 1989 года, в день рождения Высоцкого. Для спиритизма дата отличная: именинник на такой сеанс явится обязательно. А весной, в театре-студии «У Никитских ворот», случилось то, ради чего публику и зовут на сеансы: разоблачение.
Пресс-конференция. Книгу почти никто не читал, поэтому спрашивают про кино и творческие планы. Какая-то дама долго объясняет француженке русские нравственные устои. Влади отвечает, что она здесь не под судом. Тут поднимается молодой человек: «Я Никита Высоцкий — сын Владимира Семёновича». Они с братом, объявляет он, подают на неё в суд за клевету: она походя оскорбила их мать и почти всех близких. И братья уходят из зала. Занавес. В защиту вдовы встаёт бывший администратор Таганки Валерий Янклович и клянётся на любом суде чести подтвердить каждую строчку.
Суда не будет. Ни чести, ни районного. Влади скажет, что если процесс начнётся, она достанет письма Володи, и тогда больно станет всем. Никита потом объяснит, что передумал: на суде всплыла бы грязь, которую лучше не трогать. Обе стороны взвели курки и аккуратно убрали пистолеты обратно в футляр. Очень русская дуэль.
Да и нерв у этой войны был другой — памятник. Родители поставили на Ваганьковском позолоченный монолит, и Влади увидела в нём тот самый соцреализм, от которого мужа воротило при жизни. В книге она назвала статую «позолоченной и высокомерной». А у Артура Макарова хранилась бумага, о которой знали немногие: нотариально заверенная просьба «Марины де Полякофф» похоронить её рядом с мужем. Место к тому времени оформили на родителей, и Моссовет ей отказал.
Над этим смеяться не будем. Женщине не дали лечь рядом с мужем, и она написала об этом, как болело, и кричала, как умела. Смешны тут разве что декорации: ОВИР, визы, кончившаяся бумага и слово «иностранка», которым её очень скоро после похорон вычеркнули из семьи. А спустя сорок шесть лет тот самый Никита, узнав о её смерти из прессы, скажет, что она прожила огромную жизнь и многое сделала, в том числе для всех, кому важен Высоцкий. «Будем помнить».
Гудини с калькулятором
Каждому спиритическому сеансу положен свой Гудини — фокусник, который приходит разоблачать медиумов, а потом сам не может встать из-за стола. Есть такой и у «Прерванного полёта»: исследователь из Латвии Виктор Бакин. Его статья о книге Влади давно стала настольной для всех, кто любит ловить вдову на слове.
Сверщик он, надо признать, дотошный, как ревизор на овощебазе. Свадебное путешествие на теплоходе «Грузия»? Регистрация 1 декабря, круизная навигация закрыта, какая уж там сырая сёмга и звёзды над палубой. Арест в Одессе в шестидесятом? На деле Рига, июнь шестьдесят шестого. Клиническая смерть «день в день, ровно за год до смерти»? Высоцковеды пересчитали гастроли и получили Бухару, гостиничный номер и 28 июля. Никакой мистики чисел, одна бухгалтерия, и тут не поспоришь.
А теперь сам фокус. Гудини стыдит вдову за то, что она «раздела» мужа перед публикой, рассуждает, стриптиз это или нет, и строго замечает, что сама писательница осталась «благопристойно одетой». А сам берёт из книги самое интимное и зачитывает вслух. Цитату про импотенцию приводит целиком, в скобках, для наглядности. Сплетню из дневника Нагибина тоже. Кто кому подливал, кто что пробовал, какая подруга что видела на кухне — всё собрано, разложено по полочкам и снабжено моральными вздохами. Прокурор так осуждает непристойность, что зачитывает её в протокол погромче, для закрепления.
Ещё он даёт вдове уроки молчания. В пример ставит Ольгу Окуджаву, которая считала неприличным рассказывать о своих чувствах, и с одобрением приводит тех, кто вспоминает такт Анны Григорьевны Достоевской. Женщины замечательные. Только он прикладывает их молчание к чужому горю, как школьную линейку, а говорит за всех сам, на многометровой простыне текста.
Любовное письмо мёртвому Бакин принимает как накладную на складе. Сколько лет было мальчику на фотографии, в каком звании служил отец, кто на самом деле варил борщ рабочим на даче, сколько человек поместилось в римском ресторане. Накладная не сходится, тоннаж не бьётся, кладовщик возмущён до глубины души. Что книга с первой страницы говорит покойному «ты», его не занимает. Считать он умеет. Слышать — нет.
Хор у блюдечка
Гудини никогда не работает один, за спиной у него хор.
Иосиф Кобзон объявил, что женщина она «оказалась низкая», и заодно опроверг эпизод на Ваганьковском: пачку сторублёвок у директора кладбища, уверял он, даже «достать не успел». Годы спустя это «не успел» звучит как признание под гипнозом. Михаил Шемякин ответил книге скульптурой: в самарском «Мире Высоцкого» Влади стоит в платье принцессы с книжкой в руках, а из книжки выползает маленькая гадюка. Обиду двадцатилетней выдержки отлили в бронзе. Юрий Любимов пожал плечами: так выворачивать наизнанку личную жизнь можно только ради славы и скандала. Человек, выпустивший Гамлета на сцену в чёрном свитере и с настоящей землёй у рампы, вдруг оказался строгим хранителем приличий. Самодеятельные высоцковеды выясняют, сколько человек влезало в римский ресторан: двести пятьдесят, как у Влади, или пятьдесят, как у туристов. Телевидение, которое при жизни от Высоцкого шарахалось, после книги взялось штамповать про него фильмы, где гранёные стаканы сменяются шприцем.
В 2015-м в парижском аукционном доме Drouot застучал молоток. Бронзовый слепок посмертной маски, той самой, что снялась с лица, только когда скульптор Юрий Васильев попросил «Володенька, отпусти»? 55 тысяч евро. Последнее стихотворение, написанное на проездном билете парижского метро? 200 тысяч. Хор, конечно, загремел про цинизм и меркантильность, а кто поголосистее, и про предательство, хотя сам давно растащил покойника на цитаты, биографии и телепередачи. Просто без молотка и без квитанции.
Три сундучка и тишина
Ночь с 25 на 26 июля 1980 года, Малая Грузинская. В три часа Марина звонит Янкловичу: ты не видел моих писем? Писем нет. Около полутора тысяч её писем и сотни телеграмм, «голубых бабочек нашей жизни», исчезли, напишет она потом в книге. Мать поэта ответит, что отдала всё, что было. Тут-то и начинают стучать духи настоящие, не блюдечные. Неизвестные шантажисты, которые грозят опубликовать её письма, «а там такое». Пачки, которые всплывают и которые приходится выкупать. Конверт у последней возлюбленной Высоцкого, отданный им со словами «делай что хочешь» и так и не прочитанный. Его письма она хранила в Париже, а десять самых главных носила с собой. Они сгорели в 1991-м при пожаре в гостинице «Ленинград», а сама она прыгнула из окна на пожарную лестницу, которая не доставала.
2005 год, Мезон-Лаффит. К Влади приезжает директор РГАЛИ Татьяна Горяева. На столе кованый сундучок, из кабинета выносят ещё два, внутри всё разложено по годам: его письма, её письма, телеграммы. Когда Влади касается крышки, её начинает трясти. Архив утрамбовывают в одну сумку, Горяева везёт его ручной кладью, и самолёт взлетает последним перед ураганом. Условие одно: пока она жива, фонд закрыт. «Для детей моих это чужое, я не вечна».
Нынешние некрологи хором пишут, что письма переданы в январе 2026-го. Ничего подобного: в январе глава Росархива лишь напомнил о её условии, а сундучки уехали двадцать лет назад. Хор и тут не дочитал.
Стучать больше некому. Когда-то она говорила, что его письма сдержанные, потому что он знал, что их читают, а её — «ужасно несдержанные». Теперь из-за гроба первым заговорит как раз этот голос, и хранителям памяти, сорок шесть лет вертевшим блюдце, придётся помолчать и послушать.
